В её центральной части, в четверике, зияет пустота неба. Стены, покрытые сеткой разломов, еще держатся, но по заключению экспертов, могут рухнуть в любой момент. Буквально в ближайшие год-два.
Последние несколько лет, чтобы спасти храм в Волоколамском округе буквально обивает пороги разных ведомств Михаил Морозов. Он не чиновник, не миллиардер, не депутат. Он — человек, которого называют «голосом этих руин». На моем столе лежат десятки страниц его переписки с инстанциями. Это многотомный роман трагического жанра, где главный герой — храм. Формально, у церкви есть все для спасения. Есть собственник, есть влиятельный и состоятельный пользователь, монастырь, на котором по закону лежит бремя сохранения памятника. Есть охранные обязательства, есть даже альбомы с проектами реставрации за 2014 и 2019 годы, созданные за несколько миллионов бюджетных рублей. Но есть одно «но», которое перечеркивает всё: за 25 лет на реальные работы здесь не потратили ни копейки.
«Миллионы, бездарно потраченные на бумагу, и ни гвоздя, вбитого в стену для ее спасения», — говорит Морозов. Это парадокс.
Исчерпав все инстанции, Михаил Морозов сел за стол и написал письмо напрямую в Кремль. К тому посланию он прикрепил петицию — 243 живые подписи прихожан и жителей села. На моих руках — копия этого крика души, в котором боль, статистика и недоумение сплавились в единый текст.
«Уважаемый Владимир Владимирович! В своих выступлениях Вы неоднократно говорили о необходимости восстановления церквей…» — так начинается письмо. Дальше — сухой, убийственно конкретный список ответов из инстанций, от которых Морозов пытался добиться справедливости. «Не наша ответственность», «Отвечает пользователь», «Не может финансироваться из федерального бюджета», «Объект региональной собственности», «Оснований для проверки нет»...
Круг замкнулся идеально. Одни ведомства перевели стрелки на другие, а сам храм так и остался стоять немым укором, осыпая кирпичной крошкой головы детей, играющих внутри руин.
Читая письмо, натыкаешься на строку, которая ранит острой метафорой: «Даже в 1941 году, во время войны, церкви не был нанесен такой ущерб, как за послевоенный период. Причина — равнодушие, безответственность как чиновников, представляющих государство и обязанных следить за состоянием церкви, так и простых граждан». Это слова не публициста, а свидетеля. Он видел эти стены до того, как в них стали играть дети, и видел, как они умирают сейчас.
В этом же послании Морозов задаёт вопрос: «Зачем в 2008 году было принято безответственное решение признать церковь объектом культурного наследия, если до сих пор не сделано ничего (кроме Проекта восстановления) для её сохранения? Церковь является объектом культурного наследия только на бумаге». Статус, призванный стать охранной грамотой, обернулся смертным приговором с открытой датой.
Заключительные строки письма, с которыми Морозов присоединяется к мольбе прихожан, звучат почти как молитва, обращённая не к небу, а к земной власти: «Церковь необходима не только прихожанам села Теряево, но и всем его жителям для сохранения исторической памяти и корней, для воспитания следующих поколений. Без этого не будет любви ни к малой, ни к большой Родине. В Теряево больше нет церквей, а сетевые магазины вряд ли привьют молодежи чувство патриотизма». Но если Бог забирает храмы к Себе из-за равнодушия пастырей, то воскрешает их руками праведников. В этом сюжете есть свой герой — отец Геннадий. Многодетный священник, у которого пятеро детей, в свободное от службы время надевает маску сварщика и своими руками восстанавливает трапезную часть храма. В отремонтированной трапезной по выходным и праздникам теперь идут службы. Число прихожан растет. Люди тянутся к живому, несмотря на то что рядом с ними замер в агонии мертвый остов алтаря.
Это резкий, до боли контрастный образ: теплится свеча в маленькой трапезной, а в десяти метрах, в проломе стены, гуляет ветер, и дети из села, играя в прятки, рискуют попасть под кирпичный дождь. Территория не огорожена. Через аварийный четверик проходит народная тропа. Прокуратура на сигналы об опасности для жизни граждан реагирует вяло — несчастный случай пока не произошел, а значит, и состава преступления как будто нет.
«Я добился, чтобы ГУКН провело обследование и выдало предписание: первоочередные противоаварийные работы должны быть выполнены до конца 2026 года, — говорит Михаил Морозов. — Но что такое этот срок для стен, которые трещат уже сейчас? Достаточно одного ливня».
В этой истории есть особенная деталь. В 2024 году после шквала обращений, было утверждено новое Охранное обязательство. Срок разработки проектной документации для противоаварийных работ там указан до 2026 года, а самих работ — аж до 2029-го. Но это выглядит как сарказм: дом пылает, а пожарные совещаются, какую краску выбрать для новой вывески части.
Морозов не скрывает, что боится. Боится, что после выхода этого текста храм просто закроют под предлогом аварийности, снесут табличку «объект культурного наследия» и сотрут проблему вместе с памятью.
Но память села Теряево — это не только стены. Это люди. Это отец Геннадий, который верит, что камень можно согреть молитвой и трудом. Это те 243 человека, что поставили подписи под просьбой к государству просто сделать свою работу.
Глядя на зияющие трещины четверика, понимаешь: архитектура здесь — лишь метафора. Трещина прошла не по кирпичной кладке. Можно составить еще сотню актов и разослать тысячу предписаний, но если у руин нет хозяина в лице государства или церкви, никакой закон их не удержит.
Время на исходе.
